Способ пластической индивидуации персонажей Трегубенко столь оригинален и самобытен, что требует, конечно, совершенно отдельного обстоятельного разговора. В послесловии к своему альбому, изданному в серии «Авангард на Неве» в 2020 году, Мария лаконично излагает своего рода манифест «афазийности»:

«Что меня волнует? Меня волнует улица Тракторная … Улица несбывшихся надежд. В жёсткую драматургию конструктивизма втиснуты человеческие судьбы с переживаниями, потерями, тихими вечерами. Всем тем, что делает человека человеком. Я слышу голоса. Голоса из окон коммунальных кухонь - дорога, зима, мелькают деревья, запах влажной одежды … Не сюжет становится главным действующим лицом, не цвет. Голоса, втиснутые в железо и бетон «тракторной улицы». Вечер. Разговоры. Утренний чай. Ничего не происходит. Всё просто. Просто быть…»

Другими словами, в живописи Шалито и других «афазийных» художников перед нами открывается не какой-то частный эстетический каприз, а совершенно чётко и ясно выраженная Тенденция, художественная Интуиция, пластическое Озарение. Конечно, в сухой, цифровой оптике современной технократической civilisation, в оптике High Defenition всё художественное творчество как таковое деонтологизируется, объявляется зоной производства экстравагантных деликатесов для пресыщенных «сильных мира сего», а не выделкой эстетического «хлеба насущного». Такое «гастрономическое искусство», в производстве которого занята подавляющая масса художников в планетарном масштабе, разумеется, немыслимо именовать «озарением», хотя для успеха в этом по-своему нелёгком деле несомненно требуется своеобразная интуиция, интуиция эстетического лакея, вышколенного для предугадывания перверсивных желаний своего капризного господина, не более того, но и не менее того. Всё зависит от той персоны, на стол которой сервируется очередной изобразительный «трюфель в собственном соку». Подлинное же озарение имеет своим триггером не миражи локального успеха, не место в пресловутых рейтингах «самые известные, самые покупаемые, самые дорогие, самые необычные», но нечто совершенно Иное.

Позволим себе допустить крамольную мысль, что «афазийный» метод изобразительного искусства есть не только и не столько эстетический прием, но точная фиксация неких тонких процессов, происходящих в мироздании in gener.

Что если в мироздании действительно «светает» в глобальном смысле, а не смысле того, что художник фиксирует некий локальный эпизод, помещая своего условного «героя» в предрассветный «кисель»? Что если материальная составляющая мира действительно истончается, теряет свою жёсткую вещную фиксированность? Что если таинственная недифференцированная платоновская «хора», «мать сыра земля» подвергается в ходе исторического процесса своеобразной метафизической эрозии, своеобразному плавному «растворению», духовной диссоциации? Никакие «градусники», «манометры», даже «телескопы Хаббла» не в состоянии уловить этот процесс, ибо происходит он не в сфере плоти, но в сфере духа. Что если именно художники улавливают эти таинственные «шёпоты земли» своими эстетическими радарами и повествуют об этом, пророчествуют об этом? «И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих» (Отк. 6:14) — в апокалиптическом горизонте материальный мир пластичен и подвижен, незыблемость материи есть данность лишь нашего фрагментарного существования в общей архитектонике бытия, да и современная квантовая картина Вселенной отнюдь не располагает к статичной, монументальной пластике. В таком ракурсе «афазийность» есть не прихоть живописцев, не пресловутое фантазийное «я так вижу», а достоверное свидетельство, подлинное вИдение и видЕние симультанно.

Каков протагонист в холсте Шалито «Светлый день в январе»? Ответ очевиден — свет. Свет в данном живописном случае настолько плотен и весом, что буквально «перевешивает» материальный мир, и здания уже не здания, а лишь временная зыбкая декорация, и люди уже не люди, а процарапанные в световой ткани таинственные феномены, световые призраки, «плывущие» в снежной фактуре заглавного месяца годового круга.

В световую белоснежную substantia погружается мертвого тело Христа на работе Шалито «О снятии с креста». Художник не педалирует свою религиозность, не заигрывает с иконописными мотивами, отсюда и название работы, это не «Снятие с креста» как таковое, а именно О снятии с креста. Шалито фиксирует только ракурс, только повествует об этом со-бытии, которое получает особую световую насыщенность, световую плотность, световую экзегетику, если угодно.

Когда истончается материальная составляющая мира, когда слабеет утробная магия материнской «сырой земли» , тогда ощутимее становятся световые токи, пронизывающие мироздание. Из всего светового спектра, озаряющего вселенские субстанцию, современная пост-христианская civilisation предпочитает замечать только тот свет, который может быть зафиксирован теми или иными инструментальными методами, но как беден, как тускл на самом деле этот сугубо материальный фрагмент светового мира. Подлинному художнику, в отличие от его «слепорожденных» современников, дана привилегия прозревать иной свет, в лучах этого lumen mysticum мир материальных феноменов имеет иные очертания, иные параметры. То, что в очах людей «века сего» кажется огромным и величественным, становится мелким и незначительным, мимо чего горделивые technica populus проходят с презрением и пренебрежением оказывается прекрасным и сияющим: «Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20:16)